Невель. Справочник. Всё о Невеле

Михаил Николаевич Максимовскuй (1920-2006 гг.) –

заслуженный учитель РСФСР, писатель-публицист, мемуарист.

Ветеран Великой Отечественной войны.

Родился и вырос в Невеле, там же работал в первые послевоенные годы.

1. Становление
Когда вспоминаешь, восстанавливаешь в памяти пережитое, перед мысленным взором проходят наиболее интересные, незаурядные люди, с которыми сводила судьба.
В Невеле – городе, где мы родились и росли, одним из таких людей был, несомненно, доктор Шриро. Невысокий, плотный, в недорогом, но опрятном костюме. На седой голове – кепка. Из-под очков на тебя ненавязчиво смотрят светло-карие глаза, таящие в себе одновременно и мягкое тепло, и какую-то веселую неразгаданную тайну…
Ефим Львович (Хаим Лейбович) Шриро – родился 27 февраля 1889 г. в небольшом городке Ошмяны Виленской губернии, в семье конторского служащего. Семья жила в скромном достатке, который дается честным трудом и умеренными потребностями. Родители воспитали детей трудолюбивыми и делали все, чтобы они получили образование.
Детей было четверо: три сына и дочь. Дочь Фейга (Фаня) и один из сыновей – Иосиф – выучились на фармацевтов. Израиль после окончания Реального училища стал высококвалифицированным мастеровым.
Наиболее способным из детей был Хаим. Его было решено определить в гимназию, ибо только гимназический аттестат давал право на поступление в университет. Мальчика стали усиленно готовить к вступительным экзаменам, и он их сдал отлично, но в гимназию его не приняли из-за трехпроцентной нормы для еврейских детей, узаконенной в ту пору в России. Хаима определили в городское училище. Учился он охотно и легко. В свидетельстве об окончании училища – одни пятерки. По всем предметам. Началась самостоятельная трудовая деятельность. Конторский служащий, помощник бухгалтера в лесозаготовительной компании. А между тем затаенной мечтой юноши было во что бы то ни стало получить медицинское образование, стать врачом. Мечта эта не давала покоя ни днем, ни ночью, ни за конторским столом, ни в кругу родных и друзей.
Необходим был гимназический аттестат и знания по предметам, которые в училище не преподавались. Молодой конторщик приступает к самостоятельному изучению гимназических дисциплин и вскоре овладевает ими настолько, что экстерном, блестяще, сдает все экзамены.
Материальное положение семьи не позволяло оставить работу, надо было помогать отцу. Уходили годы. И лишь уже вполне сформировавшимся человеком двадцатипятилетний Шриро получил возможность поступить на медицинский факультет Тартуского (Юрьевского) университета.
Студенческая пора в жизни Ефима Львовича совпала о годами Первой мировой войны, а начало профессиональной деятельности – с гражданской. Молодой врач записывается добровольцем в Красную Армию и сразу получает назначение ординатором в 61-й сводный эвакогоспиталь. Всего навидался и натерпелся там Шриро. Раненые , искалеченные, стонущие бойцы. Нечеловеческие усилия, предпринимаемые для их спасения, в условиях, когда во всем нужда – в инструментарии, медикаментах, перевязочном материале да и просто в хлебе насущном.
Все это навсегда врезалось в память и стало непреложным велением: делать все возможное для спасения человеческой жизни!..
Весной 1920 г. Е.Л. Шриро был демобилизован из армии и получил назначение в Невель. Он как-то сразу вписался в пеструю панораму этого полурусского, полуеврейского города, в котором осели также и поляки, и белорусы. По соседству с православным собором, в центре, находились католический костел и женская гимназия Мулярчика.
Еврейские синагоги (их было более десятка) располагались в разных концах города. Они были небольшими, главным образом деревянными.
Невельчане тесно и живописно обустроили холмы по-над озером, носящим такое же название, как и город – Невель. До сих пор, вот уже много лет, краеведы гадают, каково происхождение этого названия?
Вокруг – традиционно русские названия поселений: Мигушино, Козлово, Бегуново, Кубок, Попадьино, Иваново, Поздноево, Ловец, Новохованск, Туричино, Воробьево, Трехалево … А в центре – Невель. Кто знает? Может быть, когда-то так назвали новое поселение издавна осевшие здесь евреи? Когда тихим вечером любуешься озерной гладью, овальная водная чаша живо напоминает арфу, а четко вписавшийся в нее полуостров, ни дать, ни взять – гриф. Интересно, что слово арфа на древнееврейском так и звучит: Невель…
Ефим Львович поселился на северо-западной окраине города, названной когда-то безвестным острословом «Америкой». Небольшой, деревянный, одноэтажный домик по улице Урицкого д. 7, метрах в 150 от тихой, извилистой речки Еменки, которая неторопливо несет свои воды из озера к далекой и более многоводной Ловати…
Здесь вместе с ним поселились его родители. Здесь он обрел свое счастье: в этот дом, в его жизнь вошла очаровательная Ева, жена и коллега по профессии. Стройная, миловидная, доброжелательная Ева Борисовна Шриро – зубной врач – не только мастерством своим, но и обликом внушала доверие и спокойствие своим пациентам. В 1923 г., а затем в 1928-м у четы Шриро родились дочери – Софья и Агнесса. (Впоследствии Софья Ефимовна стала врачом-фтизиатром и проработала много лет в больницах Невеля и Великих Лук. Агнесса Ефимовна после окончания Ленинградского университета трудилась в химических лабораториях предприятий в Красноярске, Твери, а затем преподавала химию, вначале в средней школе, позднее – в Великолукском сельскохозяйственном институте.)
Более сорока лет доктор Шриро верой и правдой служил нашему городу. Широкая образованность помогала ему выполнять разнообразные врачебные и просветительские функции, связанные главным образом с педиатрией. В разное время он заведовал детскими яслями, детской и женской консультацией, был школьным врачом, ординатором, заведующим детским отделением городской больницы.
Педиатр Шриро преподавал гигиену, анатомию и физиологию в старших классах Школы второй ступени, педологию и биологию в педагогическом техникуме. Много лет он вел занятия в медицинском училище по анатомии и физиологии, обучал будущих фельдшеров и медицинских сестер распознавать и лечить детские заболевания. Там же преподавал он латынь. Этот предмет в нашем городе никто, кроме Ефима Львовича, вести не соглашался.

2. Этот странный доктор…
Не берусь утверждать, существовала ли в предвоенном Невеле служба «Скорой помощи». Может быть, была одна дежурная машина при больнично-поликлиническом отделении. Но то, что наша семья да и соседи наши ни разу этой «неотложкой» не пользовались, знаю точно. «Скорую помощь», если допустить, что она была, видимо, вызвать можно было по телефону. А у кого были тогда телефоны?
Они были установлены у крайне ограниченного круга работников, главным образом – у чинуш из партийного и советского аппарата.
Горожане, когда возникала нужда в срочной медицинской помощи, вечером или ночью, бежали к доктору, который жил поближе.
И врачи в любое время года и суток, в осеннюю непогоду, в зимнюю стужу, торопливо одевались, хватали свой заранее подготовленный докторский саквояж и спешили к больному.
Это были частные визиты, в нерабочее время, и, естественно, врачи, чье государственное жалованье было весьма скромным, брали, не торгуясь, за оказанную помощь какую-то мзду. Все невельские эскулапы – Авров, Бродовский, Матюшенко, Зубовский, Папернов, Юдин – все они, включая и самого известного Скачевского, были безотказны и достаточно бескорыстны: с бедняков либо ничего не брали, либо довольствовались самой малостью. Исключением являлся лишь доктор Шриро. Он тоже был безотказен, но ничего ни от кого не брал …
Из далекого детства память сберегла незабываемый эпизод. Заболела сестренка. Поздняя осень, дождливая ночь. Мы жили неподалеку от доктора Шриро. Пришел Ефим Львович. Измерил температуру. Проверил состояние гортани. С помощью фонендоскопа прослушал сердце и легкие. Установил диагноз. Назначил лечение, выписал рецепт. Достал из саквояжа необходимое на первый случай лекарство и подробно объяснил, как его следует принимать. Деловитое спокойствие доктора благотворно сказалось на сестренке, – она перестала капризничать, успокоилась и встревоженная мама. «Все будет хорошо!» – сказал на прощанье Шриро и направился к выходу. Отец вышел проводить доктора и вскоре вернулся в полной растерянности, держа в руках двадцатипятку, которую, как оказалось, безуспешно пытался вручить Ефиму Львовичу. «Это какой-то странный доктор, словно не от мира сего!» – сказал папа. И мне трудно было по малолетству своему тогда разобрать, чего было больше в произнесенной фразе – удивления или восхищения?..

3. Образ жизни
Пешеходы (а в ту пору предпочитали ходить пешком), проходя мимо дома № 7 по улице Урицкого, невольно обращали внимание на прилегающие к дому образцово ухоженные сад и огород. Весной там все бурно расцветало и росло, а к осени ласкало взор изобилие взращенного. Прохожие знали хозяина дома и уважительно относились к этому увлечению доктора. Работу на своем участке он выполнял с откровенным удовольствием и, как правило, в помощь себе никого не приглашал.
Он сам готовил к посеву семена и рассаду, весной сам перекапывал и рыхлил землю, устраивал грядки и засевал их, щедро удабривая. Этот постоянно занятой человек находил время для прополки и полива огорода, для ухода за плодовыми саженцами. Так было много лет. И, казалось, ничто и никто этому помешать не может и не должен…
В начале июля 1941 г., когда немцы уже подходили к Невелю, Ефим Львович оставил свой дом и вместе с женой и дочерьми бежал на восток. Первая остановка в Вольске, а оттуда – в Андижан. Врач везде и всегда врач. И на бесконечных, омытых слезами и кровью, дорогах эвакуации, и в приволжском Вольске, и в узбекском Андижане доктор Шриро лечил людей.
Он вернулся в освобожденный Невель осенью 1944 г. Горестное было возвращение. В эвакуаuии, в Андижане, после перенесенных мук и страданий тяжело заболела и скончалась Ева Борисовна… Все спалила война. Вместо сада и дома – пепелище.
На этот раз доктор Шриро нашел пристанище в доме № 14 по улице Герцена, ведущей к озеру, где поселился вместе с дочерьми. Домик бы небольшим, неказистым, но исход сделки по его приобретению определило то обстоятельство, что и тут имелся свой участок земли… Работы в запущенном, заросшем бурьяном огороде, который в военное лихолетье не засевался, и в саду со старыми полузасохшими яблонями был непочатый край. Все свое свободное от многочисленных обязанностей время доктор трудился: в саду, на огороде.
Понадобились серьезные усилия для наведения порядка на участке; земля, чтобы плодоносить, требует серьезного ухода. Несколько лет ушло на то, чтобы принялись и подросли молодые саженцы. Ни времени, ни сил на это доктор не жалел, и результаты сказались: и сад, и огород возле дома № 14 по улице Герцена стали такими же цветущими и ухоженными, как и те, предвоенные, на улице Урицкого.
…С этим мудрым человеком было приятно пообщаться, и я любил заходить к нему, чтобы отвести душу.
Как-то весенним вечером застал доктора в огороде. Я работал тогда в трудной должности заведующего РОНО. Рьяно орудуя лопатой, он перекапывал землю. Я предложил: «Ефим Львович, я позвоню сегодня же директору Гагринского детдома и попрошу его прислать лошадку с плугом. Заплатите работяге червонец – и за какой-нибудь час участочек ваш будет перепахан!»
Шриро засмеялся, воткнул лопату в землю и пригласил присесть на лавочку. «Знаешь, однажды мне довелось отдыхать на Кавказском курорте, и там у меня была забавная встреча. Иду на базар за виноградом. Вижу – впереди молодая грузинка, несет на голове большое решето с виноградом. Догоняю, спрашиваю: «Куда идешь, барышня? – «На базар». – «Виноград несешь?»- «Да, виноград». – «Сколько у тебя в решете? Почем килограмм?» – «Пять килограмм у меня. По три рубля кило». Я обрадовался, что не надо тащиться на рынок: «Девушка, вот тебе пятнадцать рублей, забираю все твое решето». И вдруг услышал: «Нет, все не продам, не могу». «Почему? Я же плачу тебе столько, сколько спросила!» – «Если все тебе продам, что же я на базаре делать буду?»
«Если мне на детдомовской лошадке вспашут огород, что же я сам делать буду?» – закончил свою веселую историю доктор. Он поднялся, лихо, по-мужицки поплевал на ладони и вновь заработал лопатой.
Ни прагматизма, ни корысти в этих занятиях Шриро не было. Потребность в овощах и фруктах его небольшой семьи можно было бы легко удовлетворить и с рынка. «Корысть» была особого рода: значительная часть урожая с сада и огорода, регулярно, без всякой оплаты, передавалась в учреждения, где работал Шриро, для приготовления детского питания…
Невельские мальчишки, как только начинали созревать яблоки, любили похозяйничать в чужом саду. Сад доктора Шриро подвергался набегам редко, хотя огорожен был почти условно и никто его не сторожил.
Однажды Ефим Львович застал в своем саду соседского озорного паренька, который торопливо наполнял ворованными яблоками задранный подол рубахи. Мальчишка, струхнув, высыпал из подола добычу и побежал к забору. Доктор остановил его: «Зачем убегаешь, сосед? Подбери яблоки!» Оторопевший «налетчик» вернулся, и они вместе с хозяином сада подобрали разбросанные яблоки.
«Давай договоримся, – сказал на прощанье парнишке Ефим Львович, – захочешь яблок, приходи, и я тебе покажу, где у меня растут лучшие сорта. А так – нехорошо. Когда берешь без спросу, торопишься, волнуешься, иногда и ветки обламываешь. Договорились?» «Договорились!»- ответил, с трудом осмысливая происходящее, пацан и вышел из сада абсолютно легальным путем, через калитку.

4. Врач Шриро и «Дело врачей»
В конце сороковых, в начале пятидесятых годов паранойя Сталина достигла пика. Партийная печать лихорадила страну призывами бороться против «безродных космополитов» и «рвущихся к мировому господству сионистов – агентов империализма» Несмотря на наличие двух ярлыков – «космополиты» и «сионисты», в стране началась санкционированная сверху травля одного народа … Убили Михоэлса. Расстреляли выдающихся поэтов, талантливейших ученых, артистов, виднейших представителей еврейской интеллигенции. Венцом этого трагического фарса стала появившаяся в центральной печати публикация о разоблачении шпионской группы врачей-убийц, «еврейских буржуазных националистов, завербованных Джойнтом». Назывались имена злодеев: М. Вовси, М. Коган, Я. Этингер, А. Гринштейн, Б. Коган. Как сообщалось, «они намеревались путем вредительского лечения сокращать жизнь активным деятелям Советского Союза, вывести из строя руководящие кадры Советской Армии и тем самым подорвать оборону страны». Сообщение было подобно разорвавшейся бомбе. «Врагами народа» оказались выдающиеся медицинские авторитеты, ученые, авторы учебников, по которым готовили врачей во всех медицинских институтах страны. М. Вовси – (брат Михоэлса) – генерал-лейтенант медицинской службы – был широко известен как Главный терапевт Красной Армии…
Страшное это было время. Всего лишь несколько лет прошло после победного завершения жесточайшей войны. Мы, солдаты и офицеры, уцелевшие в боях, как и подавляющее большинство соотечественников все еще находились под гипнотическим влиянием Сталина. Но даже мы, всего навидавшиеся и натерпевшиеся, были ошеломлены и напуганы размахом начавшейся травли «инородцев», сопровождающейся ура-патриотической истерией. Митинги, собрания, расширенные партийные активы, умело подготовленные партаппаратчиками. Их кликушеский тон однозначен: «Убийц к ответу!» «Убийцы в белых халатах!»
Началось откровенное гонение на еврейскую интеллигенцию и, разумеется, в первую очередь на врачей. Под издевательский свист и улюлюканье изгонялись доктора медицинских наук, профессорско-преподавательские кадры медицинских вузов, главные врачи и заведующие отделениями больниц и поликлиник, ведущие специалисты различных отраслей медицины. Ни судьба гонимых, ни последствия этой чудовищной средневековой инквизиции совершенно не волновали растлителей народного сознания. Мы в ту пору жили и работали в шахтерском городе Нелидове.
… Я сижу рядом с женой, С.С. Максимовской, главным врачом городской больницы. В огромном зале Дворца шахтеров – собрание интеллигенции города и района. На трибуне – рабочий-шахтер. Наэлектризованный докладчиком – секретарем областного комитета партии В. Ступенко, зал напряженно вслушивается в речь специально подобранного оратора. А он в патриотическом экстазе вопрошает: «До чего мы дошли в нашем исконно русском городе! Как случилось, что главным врачом нашей городской больницы является некая Сарра да еще и Соломоновна?» И, завершая выступление, рекомендует: «Пусть эта Соломоновна отправляется в свой Израиль!» Зал, особенно в той части, где сидят подвыпившие шахтеры, бурно аплодирует…
Я взглянул на жену. На лице ни кровинки. В глазах слезы. Это ей, военному хирургу, пережившему Ленинградскую блокаду, отмеченному боевыми наградами за мужество и самоотверженность, рекомендуют убираться «в свой Израиль». Давила безысходная тоска. Обстановка была накалена настолько, что люди опасались обсуждать происходящее даже в своем кругу, среди коллег и друзей.
Как только представилась возможность, мы поехали в Невель. Очень волновались за Ефима Львовича. Хотелось отвести душу, услышать его суждения о разоблаченных и о разоблачителях. Ни во внешнем облике доктора, ни в его поведении мы особых изменений не обнаружили. Он был лишь печальнее и строже обычного, но, как всегда, радушен и гостеприимен. На столе – большое блюдо с зафаршированной собственноручно рыбой, огурцы и помидоры с огорода, графинчик водки, серебряные рюмки. Мы выпиваем, закусываем, а доктор, между тем, вспоминает: «В университете, в Юрьеве, на одной из лекций по врачебной этике профессор рассказал нам эту историю, произошедшую в Италии. Одному из лучших итальянских врачей, хирургу с мировым именем, изменила жена, женщина, которую он страстно любил. Изменила подло, сделала посмешищем, рогоносцем. И тогда любовь сменилась ненавистью. Врач мучительно раздумывал, как отомстить подлой изменнице. Неожиданно скоро такая возможность ему представилась. Его разбудили ночью: в больницу в тяжелейшем состоянии доставлена женщина, нужна срочная операция. Доктор поспешил в больницу. Впервые за долгую свою практику больная, которую он увидел в приемном покое, вызвала в нем не чувство сострадания, а злорадство. Это была она, женщина, отравившая ему жизнь. Наконец-то! Распорядившись, чтобы больную перенесли в операционную, хирург стал лихорадочно обдумывать, как в ходе операции отправить ненавистную на тот свет. Несколько часов длилась эта сложнейшая операция. Усталый хирург вышел из операционной и грустно улыбнулся: да, так и есть, он сделал все, чтобы спасти проклятую бабу! Он сделал все, что обязан был сделать врач… Вовси, М. Коган, Б. Коган, Этингер и Гринштейн – отравители? Убийцы? Поверить в это могут лишь дурак или подлец! Не будет прощения этим растлителям и клеветникам. Никогда!»

5. Рыбалка
Только тот, кто бывал в наших краях летом на рыбалке, может оценить всю прелесть и умиротворенность предзакатной поры на озере, когда сидишь один или с другом на лавочке плоскодонки, держишь в руке удочку, впиваешься взором в поплавок, отрываясь лишь на миг, чтобы взглянуть на медленно погружающееся в воды оранжевое солнце. Только тот, кто бывал в наших краях, знает, как сказочно хороша земля в рассветную пору, когда над озером стелются утренние туманы и сквозь них пробиваются первые солнечные лучи.
Над горловиной, где из озера берет свое начало речка Еменка, – Полоцкий мост. Проплываешь под ним – и взору сразу открывается широкий озерный простор. Направляешь лодку вдоль правого озерного берега, срезаешь береговую дугу и попадаешь в узкий, но глубокий проток. Минут через пятнадцать проток кончается, и ты вновь оказываешься на озере, но на другом – Плисском – глубоком, окаймленном лесами. Посередине – вытянутые в линию два острова. На одном из них – клены, липы, березы, густые заросли орешника. На другом – большая сосновая роща и раскидистые ели…
Этот маршрут очень любила Мария Вениаминовна Юдина. Приезжая в Невель, она встречалась с Ефимом Львовичем, и беседы их происходили в лодке на озере. Обычное дело для невельчан!
Горожане знали: в воскресные дни, летом, доктора Шриро застать дома – дело безнадежное. В субботу вечером он сносил к берегу в лодку весла, удочки, спининг, каравай хлеба, соль, чайник, чугунок или ведерко для ухи, небольшой топорик, полотенце, мыло, одеяло и отправлялся на Плисское озеро. Иногда он забирал с собой и детей. Об этих поездках, как о счастливейшей поре своей жизни, до сих пор вспоминают его дочери Софья и Агнесса, живущие ныне в Иерусалиме. Вечер на сказочно красивом островке. Девочки закончили собирать хворост для костра… Они сидят на берегу и, очарованные, вглядываются в темные воды озера, где тонут краски заката. Слышен знакомый скрип весельных уключин – это возвращается с рыбалки отец…
Над костром, в ведерке с закипающей озерной водой, – только что выловленные окуни, плотва, ерши. Отец бросает в ведерко несколько перчинок, лавровых листиков, горсть соли. В свежие пьянящие запахи, которыми одаривают лес и вода, вплетаются острые ароматы первоклассной ухи. Розданы деревянные ложки, и пиршество начинается.
Догорает костер. Покой и безмолвие. Пора отдыхать. Сквозь просветы в ветвях, из которых отец соорудил шалаш, виден лоскут ночного неба и мерцающая на нем далекая зеленая звездочка. Ты засыпаешь под голос кукушки, отсчитывающей чьи-то годы…
И все же, как правило, на рыбалку доктор Шриро отправлялся один, без спутников. Этот добрый, общительный человек высоко ценил одиночество и тишину.

Невельский сборник. Вып. 6: По материалам Седьмых Невельских Бахтинских чтений, 1-4 июля 2000 г. Акрополь. – 2001. – 198, [1] c., [4] л. ил. – С. 172 – 180.

Ответственный редактор Л.М. Максимовская