Невель. Справочник. Всё о Невеле

Нахим Борисович ЛЕВИТ
г. Троицк Московской области

Есть такое понятие – «Малая Родина». Оно, скорее всего, имеет смысл для тех, кто родился и вырос в небольшом городе или поселке. Такой город можно весь обойти за час или за день. В нём тебе знакомы каждая улица и закоулок, и ты знаешь в лицо почти всех жителей. Какая «Малая родина» может быть у москвича, которому едва знаком лишь свой квартал, и где все люди за пределом своего двора или даже подъезда незнакомые и чужие? Для меня «Малой родиной» был и навсегда остался город Невель. Город, каких, наверное, сотни в стране, и ничем особенным не примечательный. Но именно туда всегда тянуло и тянет до сих пор. Может быть потому, что все люди влюблены в свою юность? У меня самое её начало прошло там, а остальное без остатка съела война. Там была первая влюбленность, там были первые успехи и первые огорчения. Трудно это объяснить, но многие черты невельчан, своего рода невельское братство, я больше нигде не встречал. А может быть, просто не увидел.

До войны город был одноэтажный, в основном деревянный. Лишь 20-25 домов в два этажа: три школы, почта, поликлиника, педтехникум, кинотеатр, больница и что-то еще. Главной в городе была улица Ленина. На ней, помимо городских властей, располагалась поликлиника, кинотеатр и клуб самого крупного предприятия города – щетинной фабрики, на которой было занято около 1000 рабочих. Были в городе льнозавод, мельница, лесопилка, плодоовощная фабрика и ряд более мелких предприятий. Перед войной был пущен молочно-консервный завод. Предметом определенной гордости невельчан была городская больница, которой руководил врач Скачевский – прекрасный хирург, известный далеко за пределами города. На одной из окраин города за линией железной дороги находились воинские казармы. Наша 1-я школа шефствовала над стоявшей в них воинской частью. Там давались концерты школьной самодеятельности.
В городе было 4 церкви, из которых работала лишь одна, самая маленькая, на городском кладбище. В одной церкви был какой-то склад, а еще в одной детская техническая станция, которая находилась на другом конце города и потому, к большому огорчению, для меня была совсем недоступна. Был и костёл – когда-то в городе жило много поляков. Костел располагался по соседству с нашей школой. Там в раннем детстве я впервые увидел орган. Расположение города и его история определили национальный состав населения. Город находился когда-то в черте оседлости, бывал и под властью Польши и под властью Литвы. Потому заметную часть населения составляли евреи, было много белорусов – граница с Белоруссией проходила всего в нескольких километрах от города. В классе, где я учился, были еще украинцы, два латыша, поляк и чех. Никаких национальных проблем ни в школе, ни в городе на моей памяти не возникало. В соответствии с прежним составом жителей в Невеле было три кладбища: русское, еврейское и польское. Было в городе несколько синагог. В детстве я побывал в трех из них. Потом в одной открыли пионерский клуб, в одной – магазин.
Украшением Невеля были озеро с одноименным названием и река Еменка, протекавшая через весь город и где-то впадавшая в Ловать. Рыбная ловля была увлечением многих мальчишек. В летнее время каждый день ходили на озеро купаться, а катание на лодке было любимым занятием. Наше озеро другой, почти стоячей извилистой рекой, называвшейся почему-то каналом, соединялось с Плисским озером, где были великолепные, покрытые дубами острова. Туда часто в выходные дни на лодках жители целыми семьями приплывали на отдых.
Северный конец города – назывался почему-то Америкой, а ему противоположный, где мы жили – Амуром. Это давало повод шутить, говоря, что наш город с населением всего 18 тыс. жителей самый протяженный на земле: начинается на Амуре и тянется до самой Америки. (Мы говорили – в Амуре.) Считалось, что до начала коллективизации в Невеле и его округе было до 2500 ремесленников-кустарей, изготовлявших валенки, обувь, мебель, гончарную посуду, конскую сбрую и многое другое на продажу. Регулярно проходили ярмарки, на которые съезжалось столько народу, что город превращался в большой базар. Как правило, целыми таборами приезжали цыгане. Издали мы смотрели на великолепные танцы цыганок, всегда собиравшие большие толпы зрителей. На ярмарках продавали матрешек, деревянные игрушки, миски, ложки, блюда, разделочные доски с росписью такой красоты, что теперь такое можно увидеть разве что только в художественных салонах. Я думаю, что это искусство, как и многие другие виды кустарного творчества, исчезло навсегда в результате коллективизации. Это одно из многих её «достижений».
Ремесленники часто селились рядом по своей профессии. Соответственно была гончарная улица. Была и кузнечная, на которой плотно располагались 8-10 кузниц. Я любил ходить смотреть, как работают кузнецы. Мог часами стоять и наблюдать и был особенно счастлив, если мне разрешали немного покачать меха. Было в городе много часовых, сапожных, швейных, слесарных и разных других мелких мастерских, парикмахерских, лавочек разного профиля. Никакой проблемы не было что-либо купить или починить. По улицам ходили мастера и громко предлагали свои услуги, выкрикивая: «Точу ножи, ножницы» или «Лужу, паяю кастрюли, самовары» и т. д. Потом все это рухнуло с началом коллективизации. Впрочем, в 1930 г. за рекой, на окраине, называвшейся Петино, был основан колхоз, который привлек на работу многих бывших кустарей, преимущественно из числа евреев – жителей города. Отсюда и название колхоза – «Нацментруд» – труд национального меньшинства. Он специализировался на производстве овощей и всего, что нужно городу, имел много ларьков и успешно работал. Нас – школьников водили туда на экскурсии показывать «преимущества коллективного труда». Там я впервые своими глазами увидел, как работают жнейка, молотилка, картофелекопалка и другие машины – для меня тогда страшно интересные. Председателем колхоза был Квактун – очень умелый и энергичный человек. Кому-то захотелось занять его место. Квактун был оклеветан, как вредитель, и арестован. Колхоз слили с соседней коммуной «Муравейник», и всё дело быстро развалилось. Запомнился Квактун и как постоянный участник конных состязаний – бегов. Зимой они проводились на замерзшем озере, а летом на Витебском шоссе.
Размеренное течение провинциальной жизни в двадцатые годы нарушалось небольшими событиями, привлекавшими взрослых и детей. В детстве, помню, было кажущееся теперь бессмысленным развлечение – приходить на вокзал к приходу пассажирского поезда. Приходили туда не только встречающие и провожающие, не только продавцы жареной рыбы, приносившие её к поезду на больших противнях, или ремесленники с деревянными детскими игрушками, матрешками, дудочками, и пр. Приходили люди просто ради какого-то разнообразия в скучной провинциальной жизни. Повзрослев, я понял, что была еще одна категория людей, приходивших на вокзал к приходу поезда. Это были влюбленные пары. В те годы считалось крайне неприличным целоваться на виду у посторонних. На вокзале это можно было делать, не смущаясь, изображая проводы или встречу. Поезд стоял минут 10, дважды звенел колокол, поезд трогался, и все расходились.
Очень интересно было нам, как и другим сверстникам, наблюдать за выездом пожарной команды. Это был длинный обоз из бочек с водой и ручными водокачками. Позже в городе появился первый пожарный автомобиль, который возглавлял все праздничные демонстрации вместе с духовым оркестром, составленным из пожарных. Позже в городе появился ещё один оркестр – на щетинной фабрике. Выезды пожарных случались часто – город был в основном деревянный, и пожары не были редкостью. Один раз выгорел почти целый квартал – построек двадцать или больше. Это были постройки, находившиеся позади домов, расположенных вдоль сквера, где ныне установлен памятник М. Маметовой. На тушение даже приезжали пожарные из Великих Лук.
Окружающая природа, многочисленные реки и озера, изобилие ягод и фруктов сделали город и район любимым дачным местом для ленинградцев и москвичей. О южных приморских курортах мало кто в те времена думал. Такого количества разных лесных ягод – черники, малины, брусники, земляники, клюквы, а также орехов и грибов, как в невельских лесах, я больше нигде не видел. Быть может потому, что нигде так много не бродил по лесам. Клюква считалась самой плебейской ягодой и ее, как содержащую кислоту, применяли для чистки посуды. Теперь это показалось бы варварством. Впрочем, круглый год в городе продавали очень вкусный клюквенный квас. Все это было дёшево и вполне доступно, пока власти не ввели большой натуральный налог на сады. Как известно, сады плодоносят не каждый год, а натуральный налог нужно было платить ежегодно. В деревнях началась массовая вырубка садов. В результате цены на рынке возросли, а сбор налогов упал. Через несколько лет за всё это кого-то обвинили во вредительстве, налог на сады изменили, о чем много писали, но сады быстрее спилить, чем вырастить, и до войны ситуация существенно так и не изменилась. Всё это: и друзья, и школа, и природа, и дом, в котором я рос, сложилось в понятие «Малая Родина».
Жили мы между двумя кладбищами в доме № 2 по улице, которая сначала называлась Пролетарской, а потом была переименована в Октябрьскую. Понять нетрудно, почему. Улица Троцкого стала Комсомольской. Кто бы мог объяснить, почему Пролетарская стала Октябрьской? Думаю, что дело было так. Сталин объявил, что пролетариата в стране больше нет: он превратился в рабочий класс. Поэтому городские власти решили, что не может быть больше и Пролетарской улицы. Во дворе нашего дома была площадка, на которой играли то в крокет, то в городки, то в теннис. Правил игры в теннис мы не знали и установили их по своему разумению. Играть приходили все друзья, и двор всегда был ими полон. Улица наша была немощеной, как и большинство в городе, но расположение между кладбищами имело и некоторые свои достоинства. На польском уже много лет не хоронили. Там, среди зелени, можно было играть и отдыхать. Часто можно было наблюдать похороны на русском кладбище. Меня всегда удивляла процедура поминок, проходивших на свежей могиле. Все ели кутью из одной общей посуды, передавая ложки друг другу.
В сущности, в Невеле прошла совсем небольшая часть моей сознательной жизни, и тем более удивительно, что именно Невель оставил одни из самых значительных воспоминаний. Именно с невельскими друзьями я переписываюсь до сих пор. Позже было много других друзей, рядом с которыми прожил дольше, но связь с ними не стала такой крепкой. Видимо, школьные годы оставляют в памяти наиболее существенные зарубки. Первый класс я посещал в школе при педтехникуме (потом его стали называть педучилищем). Очень скоро кто-то донёс, что наша пожилая учительница, входя в класс, крестится. В советской школе это считалось абсолютно недопустимым, и её уволили. Некоторое время на нас практиковались студенты педтехникума, к которому школа была прикреплена и во дворе которого находилась. Каждый день у нас был новый «учитель». Наконец, после этой чехарды появилась постоянная молодая учительница – Тамара Васильевна Олеферко, которая всеми и запомнилась, как первая.
В первом классе нас учили, применяя так называемый «бригадный» метод обучения, считавшийся передовым. Класс был разделён на «бригады» по 4-5 человек. Спрашивали кого-нибудь одного, а оценку ставили всем. Предполагалось, что в «бригаде» взаимная помощь и чувство коллективизма повысят уровень знаний каждого. За этот «уровень» и выставлялась оценка всем. Такой метод выставления отметок часто доводил многих детей до слёз. Даже в наших детских умах это казалось совершенно диким. Через год, когда и взрослые это тоже поняли, «бригадный метод» был изъят из школьного обучения вместе с педологией. Теперь о нем даже не упоминают в учебниках педагогики, настолько он был абсурдным, а что такое «педология», редко кто знает. Дальнейшее обучение в начальной школе было беспроблемным, если не считать, что за это время мне пришлось сменить три школы. Школу при педтехникуме, где я начинал, закрыли. Я перешел в близко расположенную железнодорожную. А еще через год я начал посещать начальную школу, удалённую почти на два километра от дома, возле так называемого старого моста.
Средняя школа, куда я перешел после начальной, в прошлом была женской гимназией. Школа наша считалась образцово-показательной. Её директором был Шапкин Василий Павлович, преподававший историю. О нём у всех остались самые лучшие воспоминания. Большинство учителей в школе составляли мужчины. Лишь в начальных классах были женщины, а в старших было только две учительницы – обе прекрасные педагоги.
Литературу вела Любовь Яковлевна Аверкович, а биологию – Ольга Яковлевна Гордова. До седьмого класса включительно было еще пение. Его вела Евгения Евгеньевна. В целом, я могу быть благодарным своим учителям и своей школе: подготовку она дала хорошую. По окончании школы я поступил в МАИ – один из самых престижных вузов того времени. Там я убедился, что моя невельская провинциальная школа дала мне подготовку не хуже, чем её получили отличники лучших московских школ. Оборудование кабинетов физики, химии и биологии было не хуже, чем в современных школах. Нам показывали опыты, какие я, преподавая одно время физику, теперь не мог показать. Например, очень убедительный опыт Торричелли с ртутным барометром и ряд других.
Ссоры и драки между мальчишками были довольно обычным явлением, тем более, что с нами вместе до перехода в удаленную школу училось много детей из детдома. Нужно сказать, что, в отличие от нынешних дней, в драках строго соблюдался определенный «кодекс чести». Сюда входило: два дерутся – третий не лезь, лежачего не бьют, ногами не бить, драка только до первой крови и ряд других. Все это строго соблюдалось.
«Зрители» строго смотрели за выполнением этих правил.
Пионерская работа тогда, в середине 30-х годов еще не стала такой формализованной, как несколько десятилетий спустя. Было много интересных сборов, викторин, походов, игр. Особенно запомнились поездки в лагерь, который находился в деревне Лобок, недалеко от Невеля. Жили мы в школе. Место было прекрасное: рядом лес, близко озеро. Запомнились костры, купанья, походы в лес за черникой. Ещё запомнилось, что мы всегда были голодны, как это и пелось в одной из пионерских песен того времени:
«Наши бедные желудки были вечно голодны,
И считали мы минутки до обеденной поры».
По дороге на озеро мы проходили мимо ржаного поля и срывали колоски. Они казались очень вкусными, но это считалось хищением социалистической собственности. По существовавшим тогда драконовским законам даже детей 12-ти лет за сбор колосков на сжатом и убранном поле предавали суду. Формально это запрещалось и нам.
Нас в школе готовили к будущей войне, которая считалась неизбежной. Был специальный предмет – военное дело. Обязательной была сдача норм на различные оборонные значки. Всего их было четыре. В реальной жизни, включая военные годы, мне понадобились лишь знания по санитарной подготовке, полученные при сдаче норм ГСО – готов к санитарной обороне. Я научился обрабатывать раны, делать достаточно сложные перевязки, оказывать первую помощь, делать искусственное дыхание, переносить больных и раненых и многому другому. Интересно отметить, что в военном училище, где я потом учился, ничему этому не учили. Всего я носил четыре значка: ГСО, ПВХО, БГТО и Ворошиловский стрелок. На груди целая гирлянда, которой я, как и все мальчишки, очень гордился. Была в школе неплохая спортивная площадка. Рядом стояла парашютная вышка, и почти все мы прыгнули с неё.
Невель был значительным транспортным узлом. В нем пересекались две железные дороги: Полоцк – Бологое со станцией Невель-1 и Ленинград – Киев со станцией Невель-2. От города в шести направлениях отходили шоссейные дороги. (Соответственно в городе были улицы Полоцкая, Витебская, Велижская и другие.) Видимо, поэтому его начали бомбить в самые первые дни войны, а 8-го июля значительная часть города выгорела. Наш дом, защищенный двумя кладбищами, уцелел, в то время, как от улицы Ленина – центральной в городе – почти ничего не осталось.

Летом 1946 г. я получил первый после войны отпуск. С папой мы поехали в Невель. Еще из окна поезда увидели, узнали и не узнали давно знакомые места. Вокзал. Собственно самого вокзала нет. Его роль выполняют два вагона. Наш дом цел – это мы знали раньше. В нем живут две чужие семьи. Оставили вещи и вышли в город. Он разрушен так, что в некоторых местах образовались пустыри. За несколько дней пребывания в городе никого из своих сверстников не нашел, но узнал о гибели очень многих. Дом наш пришлось продать – возвращаться в Невель родители не собирались. Полученные деньги решили перевести через сберкассу. И тут выяснилась удивительная вещь: несмотря на то, что все дома вокруг были разрушены или сильно повреждены бомбёжками, вся документация сберкассы сохранилась. Как мне рассказывали, её и имевшуюся наличность, уходя из города, вынес и потом где-то в тылу сдал властям заведующий сберкассой. Я был просто поражен, когда узнал, что там есть мой совсем небольшой довоенный вклад, а сберкнижку, которую я за прошедшие военные годы успел потерять, мне быстро восстановили.
Следующая поездка в Невель состоялась много позже. За прошедшие годы наладилась переписка со многими оставшимися в живых школьными друзьями, и было решено устроить встречу на родине, в Невеле. К сожалению, на первую встречу я не попал: начальство не отпустило с приёма выпускных экзаменов. На эту встречу приехала наша учительница литературы – Любовь Яковлевна, запомнившаяся всем нам тем, что слушать её на уроках можно было, как талантливого артиста-рассказчика. К сожалению, её сердце не выдержало переживаний, возникших в связи с этой поездкой. Я попал лишь на встречу, состоявшуюся в 1981 г. Трудно слова ми передать, сколько радости она принесла. Моя жена – новый для невельчан человек – была потрясена той обстановкой тепла, дружбы и братства, которая царила на встрече. Приехали мой брат и двоюродная сестра. Приехала наша одноклассница – Хая Моносова – репрессированная еще до войны, почти сразу после школы. Вообще было много людей и из старших, и из младших классов, в том числе руководители медицины и Москвы, и Ленинграда – бывшие выпускники нашей школы. Приехала Соня Пайкина – бывшая соученица. Она была безнадёжно больна раком, жить ей осталось совсем немного, и, тем не менее, она приехала проститься со своей родиной. Кульминационным моментом встречи стало торжественное возложение венков к памятнику воинам, погибшим при освобождении нашего родного города. Запомнилась поездка по озеру на другой берег, куда наш одноклассник – Виктор Сенкевич, живший постоянно в Невеле, перевез всех на моторной лодке. Там его сыновья заранее наловили рыбы и приготовили удивительно вкусную уху.
Очень печальным было посещение места недалеко от города, называвшегося Голубой дачей. Там немцы устроили гетто, и там погибли все, не эвакуировавшиеся евреи, в том числе и многие родственники приехавших. Были и слёзы, и рыдания. Роза Грибова – наша одноклассница – на протезе прошла туда весь путь – километров пять – пешком. Ехать на машине отказалась, говоря, что хочет пройти этот путь туда так, как его прошли узники гетто. Много позже Гриша Кубланов – мой друг со школьных дней – внёс ясность в удивительную историю, рассказанную мне ранее о тех печальных временах. В городе жил всем хорошо известный нищий Яхил, которого звали ещё Юдой. Когда-то он был очень силён и крутил в городской типографии печатный станок. Позже потерял рассудок и нищенствовал. Когда немцы пришли, чтобы забрать его в гетто, он лопатой убил одного из них, после чего тут же был застрелен.
Следующая встреча состоялась через три года в 1984 г. На ней было особенно много народу. Приехали выпускники не только нашей, но и других школ города. Нас останавливали на улицах, расспрашивали, приглашали к себе в гости совершенно незнакомые люди. Сенкевич до этой встречи не дожил, но его сыновья все равно устроили для нас пикник на озере. Через следующие 3 года прошла встреча не столь многолюдная, оказавшаяся последней. Годы брали своё: люди уходили из жизни, и некому стало всё организовывать. Здесь я должен сказать несколько слов о Люсе Бесякове – одном из организаторов наших встреч. Он оказался совсем не таким, каким мне запомнился со школьных времен. Он предстал, как исключительно добрый, внимательный и отзывчивый человек. Его забота о парализованной жене была выше любых похвал. На пикнике, когда все купались, я увидел на нём глубокие шрамы от ранений. О его фронтовой судьбе можно написать большую повесть. Он оборонял Одессу и Севастополь, участвовал в первом десанте на Малую Землю в отряде Куникова, куда попросился добровольцем. Сюда можно добавить еще много-много для него очень лестного. Я не выдержал и спросил его, как это случилось, как он стал совсем другим человеком, совсем не таким, каким мы все его знали. Он улыбнулся и сказал: «Я ничуть не изменился, я всегда был таким. Вы все были каждый в своём роде незаурядными: ты отлично учился, кто-то был отличным спортсменом, кто-то хорошо играл на инструментах или в драмкружке, кто-то пел и т. д. Я же ничем не выделялся – обычный троечник, но очень хотелось обратить на себя внимание – вот и, как говорят, выпендривался. Мне самому это дорого стоило». Я подумал: «Сколько человеку пришлось пережить, сколько ран и наград получить, чтобы нет, не измениться, а стать самим собой». Единственное, в чем еще в школьные годы проявился истинный, а не притворный характер Люси, была его сохранившаяся на всю жизнь, еще в школе возникшая взаимная любовь с Басей Ломовской. Они умерли в один день и были похоронены в одной могиле. Так, бывает, познаются люди.
В моём классе учился Абраша Березин, Он никогда не был отличником, но он был буквально ходячей энциклопедией. Вне школы его можно было увидеть только с двумя – тремя книжками под мышкой. Он порой «выдавал» такие данные по всем гуманитарным предметам, какими, по­ моему, не были известны и учителям. По математике он тоже не был слабым. Во всяком случае, от него ещё в школе я узнал, что такое теория вероятностей. В армии он попал в саперное подразделение и погиб, обезвреживая мину, ещё до войны. Второй потерей до большой войны была гибель на войне с Финляндией Шмуйловича. Мы очень глубоко переживали их гибель и совсем не представляли себе, какие потери ждут наше поколение в совсем недалеком будущем.
В старших классах школы существовал хороший драмкружок, которым руководил и был в нём режиссером учитель математики – Григорий Иванович Жданко. Ставили Чехова, Гоголя, Островского, Пушкина. Был в школе очень хороший струнный оркестр. В целом, самодеятельность была на очень высоком уровне. Поэтому все школьные вечера проходили интересно и весело, хотя не было ни магнитофонов, ни радиол. В летнем и зимнем театрах щетинной фабрики часто давали спектакли приезжие артисты.
В это время нам – мальчикам уже разрешили носить прически. До этого нужно было стричься наголо. Непонятно, чем наши прически могли помешать образовательному процессу, но такое было правило. Нас оно в какой-то степени даже унижало. Точно также необъяснимо, почему в военном училище лишь перед самым выпуском нам было разрешено начать отращивать волосы. Всё это выглядело, как специальное оболванивание людей.
Начиная с 1937 года, аресты людей в стране превратились в систему. Им перестали удивляться. Это было самым страшным. Никто не мог чувствовать себя в безопасности. Волна арестов докатилась до Невеля. Была арестована значительная часть руководства щетинной фабрики, в том числе отцы Сони Богорад и Мили Мацкина – наших одноклассников. Через два года их всех освободили, сняв все обвинения, что было в те времена большой редкостью. Был арестован по обвинению в шпионаже и в чем-то ещё наш дядя Зяма – совершенно безобидный человек. На него что-то донёс сосед – врач Зубовский. После двух лет тюрьмы дядю осудили, как польского шпиона, приписали что-то ещё и сослали в Кустанай. Потом дядя рассказывал, что без суда ему просто объявили приговор, а в ходе следствия ему выбили все передние зубы. Если бы, под пытками, дядя сознался в приписываемых ему обвинениях, приговор был бы много строже.
Осенью 39-го началась война с финнами. В школе был развернут госпиталь, и до самого окончания в 40-м году мы в неё не попали. Выпускные классы занимались во флигеле во дворе школы, а остальные – во вторую смену во второй школе, называвшейся тогда массовой. Жизнь нас разметала по всему миру, но дружба, связавшая нас в школьные годы, осталась на всю жизнь. Таково был о и пока еще существует наше «Невельское братство».
Очень хочется думать, что в школах Невеля и теперь складывается своё «Невельское братство », способное через всю жизнь пронести любовь к городу своего детства, который ему запомнится как «малая Родина».

Невельский сборник. Выпуск 11. (По материалам Двенадцатых Бахтинских чтений 1-4 июля 2005 года) «Акрополь» Санкт-Петербург, 2006 год.
Л.М. Максимовская, ответственный редактор.

Нахим Борисович Левит родился 1 марта 1923 года в небольшом городке Невель на юге Псковской области.
В 1940 году в 17-летнем возрасте, на год раньше своих сверстников, Нахим Борисович закончил школу. Все его совершеннолетние одноклассники пошли в армию, а он поступил в Московский авиационный институт на моторный факультет. В ноябре 42-го, в период ожесточённых боёв под Сталинградом, на службу призвали и Н.Б. Левита. Ещё в школьные годы радиолюбительство было его, как сейчас принято называть, хобби. Он собрал свой приёмопередатчик, научился работать на телеграфном ключе. Поэтому его направили в училище связи.
«Наверное, я был неплохим радистом, – вспоминал Н.Б. Левит, – и после выпуска из училища начальники меня по-своему берегли, ниже штаба дивизии не назначали. Я сидел в блиндаже и азбукой Морзе передавал радиограммы. Немцы пеленговали (определяли место нахождения) радиостанцию и начинали обстрел, полагая, что рядом какой-то крупный штаб. Когда перебивали антенну, убежище приходилось покидать. Тогда-то и насмотрелся на разорванные тела убитых и раненых». Нахим Борисович не любил современные фильмы со сценами насилия и жестокости. «Честно говоря, я просто возмущён этим, – отмечал он. – Наших детей приучают к тому, что избить, убить, изменить, обмануть, предать человека – совершенно рядовые вещи. Более того, современные телепередачи такого типа – это своего рода академия для преступников, курсы их усовершенствования. По таким передачам они узнают всё более изощрённые способы совершения преступлений и способов избежать наказания».
В конце 1944 года вместе с другими квалифицированными радистами Нахим Борисович был направлен на формирование новой дивизии. Как потом оказалось – это дивизия МВД, созданная для действий против отрядов польской Армии Крайовой (вооружённые силы польского подполья). 15 ноября 1945 года дивизию перебросили в Западную Украину для борьбы с бандеровцами – украинскими националистами.
Война для Нахима Борисовича с задержкой в 4 года, наконец-то, закончилась. В 1948 году после многочисленных просьб Нахима Борисовича направляют на учёбу в Академию связи в Ленинград. За две недели он успешно сдал математику, физику, химию и целый ряд военных предметов за 1-й курс и поступил сразу на 2-й курс факультета радиолокации. Окончив академию в 1952 году, Нахим Борисович был направлен на педагогическую работу в Житомирское высшее радиотехническое училище, где преподавал теоретические основы электротехники, радиолокацию, автоматику, ряд секретных предметов, написал учебник по автоматике для военных училищ.
30-летняя военная карьера Нахима Борисовича сложилась так, что 25 лет он прослужил на Украине. Вокруг Москвы было расположено много систем противоракетной обороны. Н.Б. Левит вместе с курсантами училища приезжал на стажировку на Подмосковные объекты и уже тогда выбирал место, куда уволится со службы. Дочь в то время уже училась в МГУ, поэтому семья решила перебраться поближе к Москве.
Нахим Борисович проживал и преподавал в Троицке с 1972 года. В филиале Института атомной энергии, ФИАЭ (бывшая Магнитка, а ныне – ТРИНИТИ), куда Нахим Борисович решил устроиться на работу, требовалось около трёх месяцев для оформления допуска. На время оформления ему предложили работу учителя электротехники в подшефной ФИАЭ школе (сегодня это гимназия им. Н.В. Пушкова). В школе не было ни оборудования, ни каких-либо пособий… В кабинете физики кое-какие приборы были, и Нахим Борисович предложил преподавать радиоэлектронику. Тогда это была очень заманчивая для школьников специальность…
Общими усилиями был оборудован кабинет радиоэлектроники, ставший учебным цехом Специального конструкторского бюро физического приборостроения (СКБ ФП). И когда через три месяца из ФИАЭ сообщили, что на Нахима Борисовича пришёл допуск, он всё же решил остаться в школе и продолжить работу с детьми. В ходе учебного процесса школьники выполняли заказы для предприятий города, троицкой и подольской АТС, заказы по программе «Интеркосмос». На уроках труда были изготовлены приборы радиомонтажника, которые до сих пор используются в СКБ ФП. По окончании курса радиоэлектроники большинство учащихся сдавали квалификационный экзамен на присвоение I и II разрядов радиомонтажника, слесаря-сборщика радиоаппаратуры или наладчика приборов и получали удостоверение о присвоении рабочей квалификации. Многие ученики после окончания школы в качестве дальнейшей специализации выбирали одно из направлений радиоэлектроники.
В начале 80-х Н.Б. Левит стал инициатором углублённого изучения математики в школах города. А в 1990 году в школе им был сформирован математический класс. Из 24 учеников этого класса семь окончили школу с золотыми и серебряными медалями, 10 выпускников поступили в МГУ…

Почетный гражданин г. Троицк Московской области
Ушел из жизни в августе 2022 года.