Ерухим Абрамович Крейнович — лингвист, этнограф, узник Гулага

«Даже на колыме он пытался заниматься юкагирским языком…»

Е.В. Русакова
(Санкт-Петербург)

Среди людей, успешно занимающихся выбранным делом, иногда встречаются личности, которые неизменно вызывают изумление своим масштабом, явственно проявляющимся во всех измерениях человеческого духа.
Таким был уроженец Невеля Ерухим (или Юрий, как его обычно называли) Абрамович Крейнович.
Он родился в Невеле в 1906 г., но семья вскоре переехала в Витебск. Отец торговал пушниной, но был не особенно удачлив в делах. Крейновичу не пришлось учиться в гимназии: он не выдержал вступительного экзамена по русскому языку. По-видимому, до 12-летнего возраста он учился в начальной религиозной школе основам иудаизма и еврейской грамоте.

В 1918 г. он поступил в витебский литературный кружок имени В.Г.Короленко, затем в городскую драматическую студию. И.И.Соллертинский здесь наизусть читал кружковцам Шекспира, Шиллера, Гёте, Овидия на языке оригиналов. Некоторое время Крейнович-подросток всерьез мечтал об артистической карьере.
Рано ушла из жизни мать, и отец женился второй раз. Повзрослевшие сестры переехали в Петроград. Ерухим оставался с отцом и много работал, помогая ему в деле. Нужда сказалась на молодом организме: вероятно, в те годы он заболел туберкулезом.
В 1922 г. 16-летний юноша переехал в Петроград и поселился у сестер. Он работал в Ленгубфинотделе и в 1923 г. закончил вечернюю школу рабочей молодежи им. Н.Г.Чернышевского, после чего поступил на общественно-педагогическое отделение факультета общественных наук Ленинградского университета.
Я.П.Кошкин (Алькор)[1], в 1924 г. учившийся на том же факультете, посоветовал Крейновичу и его товарищу Павлу Моллу послушать лекции проф. Л.Я.Штернберга, которые тот читал в Географическом институте и в университете. Вероятно, Е.А.Крейнович был не единственным, кто после первых же лекций забросил свои дела и увлекся этнографией.

Известные еще в дореволюционное время этнографы Л.Я.Штернберг и В.Г.Богораз стали основателями этнографического отделения ЛГу. Для проведения национальной политики властям нужны были преданные революционным идеям молодые люди, которые несли бы народам Севера «новое солнце». Получив теоретическое образование, они уезжали на два-три года на Север и Дальний Восток по согласованию с органами советской власти и работали там учителями, сотрудниками Комитетов Севера и культбаз, переписчиками, одновременно изучая языки и собирая этнографические материалы. Мало кто из них дожил до старости: Г.Каминский, Н.А.Котовщикова, П.Ю.Молл погибли в экспедициях на Севере в конце 20-х годов; С.Н.Стебницкий, Н.Б.Шнакенбург, Г.Д.Вербов — на полях Великой Отечественной войны; Г.И.Мельников и Г.М.Корсаков — во время блокады Ленинграда; Е.А.Крейнович, Г.М.Василевич[2], Н.И.Гаген-Торн[3] подверглись репрессиям.
Крейнович перешел на этнографическое отделение географического факультета. Полный курс состоял из 32 предметов, в том числе таких, как «культура полярного круга», «учение о верованиях», «палеоазиатский цикл», «гиляцкий язык». В.Г.Богораз, который читал курс этногеографии, посоветовал ему заняться изучением удэгейцев или гиляков. Для подготовки к дальней экспедиции в 1925-1926 гг. Крейнович вместе с однокурсником Н.К.Каргером начал изучать нивхский язык. Этот выбор действительно стал решающим и определил его дальнейший научный путь. Учеба включала практику в Музее антропологии и этнографии (МАЭ) — знаменитой Петровской Кунсткамере, старейшем научном центре России, где хранились в запасниках и экспонировались в выставочных залах редчайшие коллекции, собранные за два столетия у разных народов всех континентов земли. Однако музейная практика не могла заменить работу «в поле».
Именно тогда, после окончания университета, он решил провести полевую практику на Северном Сахалине и в 1926 г. отправился на далекий остров.
Для многих людей, никогда не бывавших в Сибири, она представлялась краем каторги и ссылки, суровой и холодной землей, полной опасностей. Родные отговаривали Крейновича от поездки, ведь он был болен туберкулезом. Но 14 мая 1926 г. он уехал из Ленинграда, имея бесплатный билет до Владивостока и 200 рублей из средств комиссии по студенческим экспедициям[4]. его спутниками были Н.К.Каргер и И.Г.Козьминский. Их провожали родные, учителя из вечерней школы, университетские друзья и преподаватели. Перед отъездом В.Г.Богораз вручил Крейновичу шутливое четверостишие:
Юре малахольному, шкетному, аскетному,
Камню самоцветному.
Нет ему сочувствия, нет в любви сопутствия,
Лишь одна тематика — нивхская грамматика[5].
«Поезд тронулся. Когда он пошел быстрее, за ним бежал лишь один человек и махал мне рукой. Это был беспредельно близкий и родной Лев Яковлевич»[6].
Сахалинский период (1926-1928) отражен в ряде редчайших и интереснейших документов и дневников. В первый год молодой исследователь работал воспитателем в школе-интернате для детей-северян в маленьком селении Хандуза, расположенном на берегу залива Чайво на северо-восточном побережье острова. Об этом свидетельствуют справки, выданные ему Сахалинским революционным комитетом с печатью и подписью председателя А.Ильина. Сам Крейнович в дневниковых записях признавался, что это был очень сложный и трудный период: суровый климат, плохое жилье и питание, тяжелые болезни учеников (некоторые со смертельным исходом) и в таких условиях обострение у него туберкулеза.

Через некоторое время, согласно документам, его назначили помощником уполномоченного по туземным делам революционного комитета по Восточному району, а затем и уполномоченным по туземным делам Сахревкома. 18 ноября 1926 г. в письме под грифом «секретно» Ильин напутствовал Крейновича:
Главной задачей является то, чтобы по возможности больше добытой пушнины было сдано в факторию, а не ушло в другие руки (Николаевск-на-Амуре, из частников — Калевский[7], китайцы, японцы). Необходимые с Вашей точки зрения мероприятия по организации и защите интересов туземцев представляйте в ревком. Как задание ставится составление наиболее полных туземных словарей, которые бы своим построением и содержанием могли дать возможность средне владеть разговорным языком туземцев[8].
Крейнович серьезно относился к своим обязанностям уполномоченного по туземным делам.
Знаю, что существуют мнения о том, что из гиляк выйдут рабочие на нефтяных промыслах, что они станут земледельцами. Считаю своим долгом сказать, что ничего подобного никогда не удастся сделать. Туземец — зверобой, рыболов и зверовод. Не отрывать его от занятий, к которым он веками привык, надо, а наоборот, дать ему возможность ими заниматься, так как они необходимы в общей системе социалистического строительства[9].
В то время он верил новой власти. Много километров прошел он пешком и проехал на собачьих упряжках и телегах по Сахалину, создавая туземные советы и агитируя за артели.
Известие о смерти Штернберга в августе 1927 г. застало Крейновича в дороге.
Вчера с мешком за плечами, усталый, добираюсь в Николаевск после недельной работы у гиляков на Лянгре. Тащу с собой толстую тетрадь с текстами и думаю — пошлю ее старику. К чему мне она на Сахалине, еще потеряю ее в поездках. А возле дома услышал эту новость от наших студентов. Дрожь прошла по телу. Пусто стало. Не стало учителя. Не пошлешь ему теперь ничего. Не получишь и не прочитаешь уж больше его бодрящих, ласковых отеческих писем[10].
На Сахалине Крейнович вел дневники и с первого же дня заносил туда свои наблюдения и впечатления. В общих тетрадях с толстыми картонными обложками, мелким почерком, простым карандашом и ручкой почти каждый день он записывал беседы со стариками, новые нивхские слова, древние мифы и легенды, делал зарисовки разных этнографических объектов: нивхского погребения утопленника, медвежьего праздника, орудий рыболовства и т.д. Постепенно он осваивал разговорный нивхский язык, чем приводил в восторг самих нивхов. «У меня, по-видимому хороший слух и хорошая способность копировки звуков их речи. Чурка и Плетунка <…> высокого мнения о моих способностях». Один из стариков-нивхов, желая похвалить Юрия Крейновича за его знание нивхского языка, говорил ему, что у Льва Яковлевича «в языке была косточка, а у тебя язык свободно болтается»[11]. Некоторые старики помнили ссыльных Бронислава Пилсудского (Пачурлянда, или «Красивого лицом») и Льва Штернберга (Ытыка, или «Отца»), которые тоже записывали нивхские обряды, фольклорные тексты и оставили о себе добрую память. При встречах старики спрашивали Крейновича, знает ли он этих людей и, получая утвердительный ответ, охотнее шли на разговор. Штернберг письменно рекомендовал своего ученика старому другу и переводчику гиляку из Арково Чурке: «Крейнович мне как сын все равно, вы его люби́те. Разные старинные законы, разные предания, сказки, песни <…> — все, все ему хорошенько рассказывайте»[12].
Человек другой культуры, молодой ученый искренне пытался понять мировоззрение нивхов и зафиксировать его особенности: ел одну пищу с нивхами, спал в их домах, рыбачил, принимал участие в обрядах и праздниках, совершая жертвоприношения духам. Нивхи в шутку назвали его «сказочным начальником», и не только из-за его особого интереса к нивхским легендам, сказкам и преданиям, но и потому, что он читал им нивхские сказки, записанные еще Штернбергом, одновременно практикуясь в языке. Юрий просил нивхов рисовать разные сцены, раскрывающие их хозяйственные занятия и ритуалы. Это был взгляд изнутри на культурные традиции самих носителей этих традиций. В архиве ученого сохранились рисунки «очень умного и приятного» нивха Керкера из стойбища Масхлаво на темы медвежьего праздника, охоты на морского зверя, разделки морских животных в стойбище, а также на темы мировосприятия нивхами Вселенной[13].

После возвращения в Ленинград в августе 1928 г. Крейнович был зачислен аспирантом в Ленинградский университет и начал писать кандидатскую диссертацию, одновременно обрабатывая полевые материалы и публикуя этнографические статьи, освещающие хозяйственные занятия, космогонические воззрения нивхов, а также их представления о человеке[14].
Если хозяйственные занятия нивхов хотя бы в общем виде были описаны в литературе, то вопросы происхождения мира и человека в представлениях народов Дальнего Востока, в том числе нивхов, были исследованы мало. Причиной этого в основном был языковой барьер. Крейнович впервые сделал космогонические воззрения нивхов предметом специального научного изучения, выявил первичные фольклорные источники, систематизировал их на основе тематического принципа по основным ключевым сюжетам. Он описал представления нивхов о происхождении Вселенной, ветра, солнечных затмений, земли, наконец, самого человека, проводя широкие сравнительные параллели. Он впервые поставил проблему изучения генезиса и распространения сюжетов о множественности солнц в мифологии народов юга Дальнего Востока[15]. Свою первую работу о верованиях нивхов он посвятил памяти Л.Я.Штернберга[16].
В 1928 г. Юрий начал преподавать нивхский язык в Институте народов Севера ВЦИК в Ленинграде. У истоков образования ИНС, который был создан для подготовки национальных кадров из среды аборигенов- северян, стояли В.Г.Богораз, Л.Я.Штернберг, Я.П.Кошкин (Алькор) и другие видные ученые-сибиреведы.
После смерти Л.Я.Штернберга была создана специальная комиссия по подготовке его трудов к публикации под руководством Я.П.Кошкина
Е.А.Крейновичу как знатоку нивхского языка было поручено разобрать опубликованные и неопубликованные лексические записи — фольклорные тексты и картотеку. Из уважения к памяти учителя и являясь единственным специалистом в этой области, молодой исследователь согласился принять участие в обработке личного архива Штернберга.
Это были последние годы свободного развития науки. Начались наступление на «буржуазных» специалистов, «марксизация» предмета науки, методологические дискуссии, в которых вместо стремления к научной объективности и поискам истины культивировались идеологическая чистота, политическая целесообразность и классовый подход. В атмосфере нарастающего идеологического психоза в Ленинграде 5-11 апреля 1929 г. проходило Совещание московских и ленинградских этнографов, на котором обсуждались предмет и метод этнографической науки. Мнения ученых разделились: одни отстаивали преимущество стационарного метода исследований перед экспедиционным, другие считали предпочтительной близость этнографа к изучаемым им людям, «романтику» полевой работы[17]. Крейнович в своем выступлении подчеркнул тесную взаимосвязь материальной и духовной культуры: «Жилище нельзя рассматривать как дом, сруб, и больше ничего. Жилище имеет большое значение в том культурном комплексе, где оно создавалось. Вы увидите, что в пороге живет дух собаки, что в дымовом отверстии тоже живет какой-то дух, что в стенах живут духи <…>. Вы идете дальше, изучаете огневище, и вы видите, что это очень сложный комплекс, что в нем нельзя отделить элементы материальные от духовной культуры»[18].
В апреле 1931 г. состоялся пленум Комитета Севера ВЦИК в Москве, который указал на необходимость форсирования работы по созданию письменности для народов Севера и Сибири. В том же году отдел науки при СНК СССР утвердил единый северный алфавит, подготовленный Я.П.Кошкиным (Алькором). Создание письменности для бесписьменных прежде народов должно было стать демонстрацией революционных подходов советской власти к национальному вопросу и способствовать быстрой интеграции «туземцев» в советское общество. Поясним, что «единый северный алфавит» — это полный набор букв, из которых потом можно составить алфавит для любого «северного» языка. Например, он включает все возможные буквы для всех возможных гласных звуков, при том, что в конкретном языке гласных может быть, например, четыре, в другом — шесть и т.п.
Крейнович переключился на исследования в области языкознания и отправился в гиляцкую лингвистическую экспедицию на Нижний Амур, снабженный за казенный счет браунингом с патронами, сапогами, плащом, аптечкой, мануфактурой и деньгами на приобретение этнографических коллекций. Находясь в экспедиции в Лимано-Гиляцком туземном районе, он собирал фольклор, записывал легенды и предания о происхождении амурских родов нивхов, рисовал подробные схемы нивхских стойбищ по Амуру и Охотскому побережью с обозначением промысловых территорий о-ва Лянгр, стойбищ уд, Пуир, Иски, Коль, Лярво, Вайда, выяснял вопросы собственности у нивхов на рыболовные и охотничьи угодья и многое другое. за несколько месяцев работы на Амуре Крейнович собрал большой этнографический и лингвистический материал по диалектным особенностям нивхского языка, фонетике, произношению слов и чередованию согласных, продолжил изучение нивхской системы счета.
После экспедиции Крейнович занялся теорией фонетики и начал работу по созданию алфавита для бесписьменного нивхского языка. К этому периоду относятся несколько его рукописей, среди которых программа разработки письменности на основе латиницы. Он разработал новую фонетическую систему записи звуков нивхского языка. Огромный пласт его рукописей составляют лингвистические материалы по таким разделам, как «фонетика», «сетка для разноски чередований смычных и спирантов», «глагол», «каузатив», «глаголы движения и пространства», «переходные глаголы», «наречие», «ударения», «инкорпорирование в нивхском языке», «количественные числительные» и т.д.[19]
Ежедневная работа в ИНСе со студентами помогала в изучении языка. В Институте обучались студенты-нивхи, у которых он уточнял свои наблюдения, совершенствовал знание письменного нивхского языка. Но и для студентов Крейнович был учителем и помощником. Яркий пример — тетрадь записей нивхского студента К.Кандо, в которой, осваивая новую грамоту, нивх записывал на своем родном языке разные тексты. После окончания ИНСа Кандо стал редактором первой газеты на нивхском языке «Нивхская правда» — «Nivhgu Meker Qlaj-Dif», выходившей на Нижнем Амуре в 30-е годы.
1932 год стал знаменательным в судьбе Крейновича. В «Трудах Научно-исследовательской ассоциации ИНСа ЦИК СССР» была опубликована его первая лингвистическая статья «Гиляцкие числительные», в которой он описал и уточнил различные категории числительных в нивхском языке. Ученый установил, что особого класса неодушевленных предметов в гиляцком языке не существует, а числительные, отнесенные Шренком и Штернбергом к этому классу, употребляются для счета предметов крупной круглой формы. Класс же числительных «с таинственным основанием» не содержит в себе ничего таинственного и относится к группе мелких круглых предметов[20]. Это было научным открытием.

В феврале 1932 г. Первая Всероссийская конференция по развитию языков и письменности народов Севера приняла созданную Е.А.Крейновичем нивхскую азбуку на латинской основе. В этом же году он написал первый нивхский учебник («Новое слово»), за которым последовали книги по чтению и арифметике для школ, а также научные работы по нивхскому языку, в которых он систематизировал основные закономерности речи и показал историю их развития. Попутно Крейнович исследовал не только гиляцкий язык, изучал все палеоазиатские языки. В 1937 г. результатом пятилетнего труда вышла из печати его работа «Фонетика нивхского языка».
В начале 1937 г. Крейнович представил проект нивхского алфавита на основе кириллицы в виде тезисов к докладу «Принципы орфографии нивхского языка» годом раньше ученый подготовил кандидатскую диссертацию по фонетике нивхского языка, и «Фонетика нивхского языка» вышла в свет в 1937 г. в трудах ИНСа[21]. Однако защита диссертации не состоялась.
Крейновича арестовали в ночь с 20 на 21 мая 1937 г. и обвинили в участии в троцкистско-зиновьевской шпионско-террористической организации, связанной с японской разведкой, и шпионаже в пользу Японии. Суд приговорил его к десяти годам тюремного заключения по ст. 58, пп.6, 10 и 11 с поражением в правах на пять лет[22].
Исследователь, закаленный на полевой этнографической работе в угрюмых, диких сахалинских краях, многим помог преодолеть отчаяние, выжить в дальневосточных концлагерях. Крейновичу удалось добиться разрешения проводить языковедческие, этнографические исследования в нерабочее время под надзором прокурора[23]. Зимой 1943–1944 гг., находясь на промысловой командировке в Армани, Крейнович изучал очень своеобразный арманский диалект или самостоятельный язык — близнец эвенского языка. Благодаря Крейновчу имеется описание этого уже полностью исчезнувшего языка, сохранились фольклорные, исторические тексты.
Он получил возможность работать санитаром. Дабы не терять времени даром, начал делать конспекты по медицине, составил справочник фельдшера с описанием симптомов разных болезней и первой помощи. В 1944 г. окончил шестимесячные фельдшерские курсы. Днем был лазарет, а вечером, после отбоя, к нему пускали заключенных северян, с которыми он занимался языками, и «благодарил их за труды своими скудными пайками хлеба»[24]. В обычных тонких ученических тетрадях карандашом он записывал слова, предложения и тексты от осужденных коряков и чукчей, при этом выделяя материалы по фонетике, числительным, морфологии и другим разделам языкознания. Там, в заключении, Крейнович собрал прекрасные лингвистические материалы от юкагиров — коренных жителей Колымы.
А.И.Солженицын упоминает Е.А.Крейновича дважды, и вот первое упоминание: «если раньше народовольцы становились знаменитыми языковедами благодаря вольной ссылке, то Крейнович сохранился им, несмотря на сталинский лагерь: даже на Колыме он пытался заниматься юкагирским языком»[25].
Много позже результаты его исследований по этнографии тундренных юкагиров были опубликованы на английском языке в журнале «ArcticAnthropology»[26]. Он интересовался языками ительменов — аборигенов Камчатки, эвенов и смешанного населения Охотского побережья. В период заключения в 1943–1944 гг. ученый собрал материалы по арманскому диалекту эвенского языка. Много позже по данным языка и фольклора эвенов Крейнович написал статью об истории заселения Охотского побережья[27].
Из лагерей он возвратился с новыми полевыми материалами. Вернувшись в 1947 г. из заключения, Крейнович был вынужден поселиться в Лужском районе Ленинградской области. Он работал над собранными в лагерях материалами и облек часть из них в рукопись новой диссертации. Материал был оригинален, нов и незауряден. Его кандидатскую диссертацию по юкагирскому языку, который он изучал в годы пребывания на Колыме, представили к защите на ученом совете Института языкознания АН СССР. защита диссертации прошла блестяще. По сути, это была его вторая диссертация. Первая, написанная еще до ареста, по фонетике нивхского языка, так и не была представлена к защите.
В 1949 г. последовал второй арест. На этот раз его отправили на поселение в Красноярский край. В Игарке он работал фельдшером здравпункта местного лесокомбината. В 1951 г. ученый-лингвист экстерном окончил Красноярскую фельдшерскую школу и стал акушером. «Белые стены. Большие окна. Класс и я за партой. Только мне не 8 и не 10, а 45. Вокруг были девушки, юноши. Некоторые из девушек едут в Красные чумы на Крайний Север. Одной из них я рассказываю о Таймырском п-ове, о тавгийцах [устаревшее название нганасан], с которыми она встретится. Я смотрю на зеленоватые глаза этой девушки и вспоминаю свою молодость — зеленую, пылкую, перрон Московского вокзала и отъезд на Сахалин. Что она — моя жизнь? Муки и нелепое, наивное подвижничество»[28].
Известный пианист А.Е.Шварцбург познакомился с Крейновичем еще на Колыме. Судьба свела их и на Енисее, где он отбывал вторую ссылку. Об этом писал красноярский журналист Коминт Попов в своем очерке «Музы в снегах Сибири», цитируя слова Шварцбурга: «Юрий Абр[амович делает чудеса. Совершенно потрясающая энергия, преданность науке, работоспособность и настойчивость. Продолжает работу над своими трудами, съездил в Красноярск и в кратчайший срок сдал экзамены экстерном и государственные на фельдшера, получил диплом и назначение в маленький пунктик…»[29]
Высшая, жизнеутверждающая философия деторождения помогла по-другому осмыслить страшный излом его судьбы. Под впечатлениями своей медицинской деятельности Крейнович задумал написать литературное произведение о рождении человека[30]. Но интерес к языкам и науке перевесил это желание. В ссылке Ерухим Абрамович продолжил заниматься любимым делом, благо что на Енисее и его притоках жили кеты, численностью чуть более тысячи человек, рыболовы и таежные охотники, говорящие на редком изолированном языке. Позже, восстановившись на работе в академическом институте, он ездил в полугодовые экспедиции в самые отдаленные селения кетов на р.Сым. Полевые дневники, фольклорные записи, лингвистические карточки свидетельствуют об углубленном изучении древнего сибирского языка. По результатам многолетних полевых работ он составил словарь кетского языка, состоящий из 25 тетрадей, объемом 372 листа. Сказки о Кайгусе, посылавшем удачу охотникам, легенды о богатыре Бальбе, рассказы о таежной жизни кетки Ольги Твегановой ученый записал на кетском языке и в переводе на русский язык. Многие материалы, собранные среди енисейских кетов, вошли в статьи и монографии[31].
Справку о прекращении судебного преследования и полной реабилитации Е.А.Крейнович получил в 1955 г. Это позволило ему переехать в Ленинград и восстановиться на работе в Ленинградском отделении Института языкознания АН СССР.

Обстановка в Институте языкознания была тяжелая, на Крейновича, вернувшегося после 17 лет отсидки «изменника Родины», смотрели косо, и тут место привести второе упоминание его имени А.И.Солженицыным, связанное с обстановкой в организациях и учреждениях, куда возвращались оклеветанные коллегами люди: «До того всё на местах, что Ю.А.Крейнович, знаток языков Севера, вернулся — в тот же институт, и в тот же сектор, с теми же, кто заложил его, кто ненавидит его — с теми же самыми он каждый день шубу снимает и заседает»[32]. Кроме того, его, любимого ученика Л.Я.Штернберга, ложно обвинили в научном плагиате. «Слух», распространенный вдовой Л.Я.Штернберга С.А.Ратнер-Штернберг, о том, что его ученик Е.А.Крейнович в годы работы с архивом своего учителя воспользовался его научными записями и «украл» у него лексические нивхские материалы, с середины 30-х годов упорно держался в научных кругах Ленинграда. Клевета, о которой он знал, даже в большей степени отравляла его жизнь, чем пережитые в лагерях физические и моральные страдания. Обвинение было абсолютным недоразумением. Однако он не мог долгое время ответить на это, поскольку был репрессирован.
Сегодня, спустя много лет после смерти исследователя, разобрав его архив, сотрудники Сахалинского краеведческого музея смогли уверенно заявить, что Крейнович был честен в науке по отношению к себе, своим информантам, коллегам и учителям. В рукописи «История моего отношения к гиляцкому лингвистическому архиву Л.Я.Штернберга он описал искаженные события и свою работу над архивом учителя, убедительно опроверг все домыслы и кривотолки. Рукопись, датированная 1968 годом, не предназначалась для публикации: слишком резки были оценки упомянутых в ней людей. Скорее, это исповедь, обращенная к потомкам: «Вовлечение меня в подготовку к печати гиляцких лингвистических материалов Л.Я.Штернберга вылилось в величайшую трагедию моей жизни, по поводу которой я вынужден составить нижеприводимое объяснение. Я не могу больше жить, не дав его», — писал Крейнович в первых строках рукописи[33]. По-видимому, не случайно его единственная работа по истории науки посвящена Л.Я.Штернбергу как исследователю нивхского языка[34].
К нивхскому материалу Ю.А.Крейнович вернулся лишь после второго заключения — в 1957 г. Будучи старшим научным сотрудником Института языкознания Академии наук СССР, он использовал любую возможность общения с нивхами, которые учились в вузах Ленинграда. Он приглашал к себе домой, в тесную квартиру на Красной улице, студентов-нивхов и занимался, выясняя у них произношение и значение отдельных слов и словосочетаний, относящихся к разным областям традиционной культуры. его отличала удивительная работоспособность. Г.А.Паклина, жительница с.Ноглики, вспоминала, что Юрий Абрамович работал подолгу и без устали несколько часов подряд, спрашивая и уточняя смысл и произношение фраз, и прерывал работу лишь в том случае, если уставал информант. Он производил впечатление энергичного и искренне интересующегося нивхской культурой человека. За это его уважали нивхи.
Спустя тридцать лет, в 1957 г. и 1960 г., Крейнович вновь ездил на Сахалин к нивхам. Многих друзей уже не было в живых, некоторые знакомые нивхи были репрессированы в 30-е годы. На острове произошли большие перемены. В Тымовской долине, на восточном и западном побережьях давно исчезли маленькие стойбища рыбаков и оленеводов, в которые когда-то он ходил пешком. Нивхские стойбища Чайво, Тыгмыч, Ныйво, Набиль, Такрво и другие остались только на бумаге, в тщательно зафиксированных Крейновичем карандашных схемах, которые показывали расположение мест промыслов, сбора ягод, кореньев, рыболовных тоней. На лесистых берегах устья р.Тымь вырос новый благоустроенный поселок Ноглики. ученый с удовольствием общался с нивхами, записывал фольклорные тексты, уточнял записи тридцатилетней давности.
В 1968 г. вышла в свет монография «Глагол кетского языка», которая стала основой его докторской диссертации, защищенной в 1972 г. Одна из тем его работ в области лингвистики — сравнительные языковедческие исследования, которые важны не только с точки зрения законов развития языка, но и для выяснения вопросов исторического характера, этнических связей и этногенеза. Крейнович анализировал параллели нивхского и тунгусо-маньчжурских языков, отдаленные исторические связи с корейским, монгольским и другими языками[35]. Он не оставлял работу над нивхским языком, начатую еще в 20-е годы — составил двухтомную рукопись большого нивхского словаря (более 500 страниц), в которой записал слова, словосочетания и предложения на амурском и восточносахалинском диалектах с указанием места записи и имени информанта. Рукопись хранится в личном архиве Крейновича[36].
Материалы, собранные в 1926-1928 и 1931 гг., дополненные в 1957 и 1960 гг., послужили основой для книги «Нивхгу». Загадочные обитатели Сахалина и Амура», которая вышла в свет в 1973 г. В 2001 г. книга «Нивхгу», снабженная вступительной статьей об ученом, дополненная предисловием, редкими фотографиями Е.А.Крейновича и рисунками нивхов из его архива, была переиздана на Сахалине и быстро исчезла с книжных полок магазинов[37].
Крейнович поддерживал переписку со многими коллегами в стране и за рубежом, с отечественными и зарубежными издательствами[38]. В его архиве хранятся несколько тысяч писем от многих корреспондентов, в основном на научные темы. Так, ему писали из редакции журнала «Вопросы языкознания», издательства «Наука», а также известные ученые, как отечественные (Д.А.Ольдерогге[39], В.В.Виноградов[40]), так и зарубежные (Р.Аустерлиц[41], К.Хаттори[42], Р.Якобсон[43]). Крейнович был общительным человеком. «К нам постоянно приходило множество людей: его ученики, аспиранты, с которыми он занимался, северяне, приезжавшие с Кольского полуострова и Дальнего Востока, коллеги из ученого мира, — вспоминала Г.А.Разумникова. — В день рождения Юрия Абрамовича с поздравлениями приходили его молодые друзья: А.П.Володин[44], А.С.Асиновский[45], Н.Б.Вахтин[46], Е.В.Головко[47]. Дружеская беседа перемежалась чтением стихов. Особенно он любил Н.Гумилева и А.Блока»[48].

Можно было бы предположить, что у него был тяжелый — и для окружающих, и для него самого — характер. Если в молодости он был мнителен и раним и впадал в депрессию из-за малейших неудач, то в зрелом возрасте у него было сверхвсякой меры объективных причин для мрачного и пессимистического отношения к действительности. Однако, как рассказывают Н.Б.Вахтин, А.П.Володин и Е.В.Головко, Крейнович был веселым, остроумным, любил петь, прекрасно танцевал и самым галантнейшим образом ухаживал за дамами (особенно, конечно, молодыми!).
Личный и научный архив Е.А.Крейновича находится в Сахалинском областном краеведческом музее[49].
* Сердечно благодарю за помощь, оказанную мне в работе, ученых-востоковедов из Института лингвистических исследований РАН А.П.Володина, Е.А.Головко и Н.Б.Вахтина.

Примечания
1. Кошкин Яков (Ян) Петрович (рев. псевдоним Алькор, 1900-1938) — сибиревед: лингвист и этнограф, специалист по тунгусо-маньчжурским народам. С 1926 г. преподавал на северном фак-те ЛГу; с 1930 г. директор Института народов Севера. Расстрелян. Подробнее о нем см.: Люди и судьбы. Биобиблиографический словарь востоковедов — жертв политического террора в советский период (1917–1991) / Изд. подг. Я.В.Васильков, М.Ю.Сорокина. СПб., 2003.
2. Василевич Глафира Макарьевна (1895–1971) — сибиревед, этнограф.
3. Гаген-Торн Нина Ивановна (1900–1986) — этнограф, историк, писатель- мемуарист.
4. См.: Гаген-Торн Н.И. Лев Яковлевич Штернберг. М., 1975, с. 208.
5. Письмо Г.А.Разумниковой Т.П.Роон от 30.07.1996. — Личный архив Т.П.Роон.
6. Крейнович Е.А. Нивхгу. Загадочные обитатели Амура и Сахалина. Л., 1973, с.11-12.
7. Крестьянин из ссыльных Кирилл Васильевич Калевский упоминается в книге А.П.Чехова «Остров Сахалин»; на Сахалине отбывал каторгу за убийство; став поселенцем, вел торговлю с аборигенами: на берегу залива Чайво в устье реки Аскасай построил дом и лавку для этих целей; товар возил из Александровска- Сахалинского. — См.: Пасюков П. Сахалинские айны: судьба Калевских. — http:// www. sakhalin.info/files/72313/.
8. СОКМ. Колл. №6473, ед. хр. 88, л.1.
9. Крейнович Е.А. Отчет за 1927 г. — СОКМ. Колл. №6473, ед. хр. 104.
10. Письмо Е.А.Крейновича С.А.Ратнер-Штернберг. — СПФ АРАН (С.- Петербургский филиал Архива Российской Академии наук), ф.282, оп. 2, ед. хр. 154, л.45.
11. СПФ АРАН, ф.282, оп. 2, №154, л.17об., 59об.
12. Крейнович Е.А. Л.Я.Штернберг как исследователь палеоазиатов. Рукопись. — СПФ АРАН, ф.250, оп. 5, ед. хр. 45, л.11.
13. Рисунки нивха Керкера. — СОКМ. Колл. №6473, ед. хр. 212–223.
14. См. работы Е.А.Крейновича: Очерк космогонических представлений гиляков // Этнография. 1929, №7 (1), с.78–102; Рождение и смерть человека по воззрениям гиляков // Там же. 1930, №9 (1–2), с.89-113; Собаководство у гиляков и его отражение в религиозной идеологии // Там же. 1930, №12 (4), с.29-54; Морской промысел гиляков деревни Куль // Советская этнография. 1934, №5, с.78-96; Охота на белуху гиляков деревни Пуир // Там же. 1935, №2, с.108-115; Пережитки родовой собственности и группового брака у гиляков // Вопросы истории доклассового общества. М.–Л., 1936 (Труды Института антропологии и этнографии, т.4), с.711–754.
15. См.: Шаньшина Е.А. Мифология первотворения у тунгусоязычных народов Дальнего Востока России (опыт мифологической реконструкции и общего анали- за). Владивосток, 2000, с.11.
16. Крейнович Е.А. Очерк космогонических представлений гиляков // Этнография. 1929, №7 (1), с.78-102.
17. Хроника. Совещание этнографов Москвы и Ленинграда // Этнография. 1929, №2 , с.110-121.
18. Архив МАЭ, ф.К1, оп. 7, ед. хр. 7, л.302–303. цитата любезно предоставлена С.С.Алымовым.
19. Лингвистические материалы по нивхскому, кетскому, юкагирскому, корякскому, ительменскому языкам в архиве Крейновича составляют огромный массив в сотни единиц хранения. До конца еще не обработанные, они хранятся в СОКМ (колл. №6473).
20. Крейнович Е.А. Гиляцкие числительные // Труды ИНС. 1932, №1 (3).
21. Крейнович Е.А. Фонетика нивхского (гиляцкого) языка // Труды по лингвистике ИНС. 1937, №5.
22. Архивная справка УФСБ РФ по СПб. и Лен. области №10/4-1020/252 от 05.06. — Архив НИЦ «Мемориал» (СПб).
23. В обход лагерного начальства Е.А.Крейнович отправил письмо с просьбой разрешить изучать палеосибирские языки начальнику Дальстроя генералу К.А.Павлову. Письмо Крейновича переслали в Академию Наук, где академик И.И.Мещанинов (1883–1967) высоко оценил его исследовательскую работу. Зеку Крейновичу разрешили после рабочего дня под надзором прокурора заниматься языковедческими и этнографическими исследованиями среди заключенных аборигенов.
24. Письмо Г.А.Разумниковой Т.П.Роон от 25.01.2000. — Личный архив Т.П.Роон.
25. См.: Солженицын А.И. Архипелаг ГуЛАГ // Малое собр. соч. М., 1991. Т.7, гл.
6, ч.6, с.313.
26. Kreynovich Е.А. TheTundraYukagir at theTurn of theCentury // ArcticAnthropol¬ogy. 1979, vol. 16, №1, p.178–217.
27. Крейнович Е.А. Из истории заселения Охотского побережья (По данным языка и фольклора эвенских селений Армань и Ола) // Страны и народы Востока. М., 1979, вып. XX, кн. 4, с.186–201.
28. Запись Е.А.Крейновича на листке бумаги. — СОКМ. Колл. №6473, б.н.
29. Из письма А.Е.Шварцбурга Н.М.Субботовской. цит. по: Попов К. Музы в снегах Сибири // День и ночь (журнал). 1998. №4–5. См. на сайте Красноярского «Мемориала»: http://www.memorial.krsk.ru/Articles/1998Popov.htm Шварцбург Ананий Ефимович (Хаимович) (1919-1975) — выдающий советский музыкант, организатор и пропагандист искусства, в 1938 г. студентом-второкурсником Московской консерватории арестован. Подробнее о нем см.: Евграфов В. Музыка и судьба // Красноярский рабочий (газета). 18.01.1989.
30. Письмо Г.А.Разумниковой Т.П.Роон от 30.07.1996. — Личный архив Т.П.Роон;
Крейнович Е.А. «Человек (патетический фрагмент)». Рукопись. — СОКМ. Колл.
№6473, ед. хр. 669, л.9.
31. См. работы е.А.Крейновича: Глагол кетского языка. Л., 1968; Способы действия в глаголе кетского языка // Кетский сборник: Лингвистика. М., 1968; Кетское предание об одном из их сражений с юраками // Кетский сборник: Мифология, этнография, тексты. М., 1969; Медвежий праздник у кетов // Там же. Обряд кормления «дорожной старухи» у кетов // Там же. Кетские загадки // Там же. Об изучении языка сымских кетов, б/м, 1969; Анализ одной кетской легенды о птице Даб // Лингвистические исследования. М., 1983, с.104–115.
32. См.: Солженицын А.И. Архипелаг ГУЛАГ, гл. 6, ч.6 // Малое собр. соч. М., 1991, т. 7. с. 313.
33 Крейнович е.А. История моего отношения к архиву Л.Я.Штернберга. Рукопись 1968 г. — СОКМ. Колл. №6473, б/н, л.1.
34 Крейнович Е.А. Л.Я.Штернберг как исследователь нивхского языка // Языки и топонимика. Томск, 1977.
35 Крейнович Е.А. Гиляцко-тунгусско-маньчжурские языковые параллели // Доклады и сообщения Института языкознания АН СССР. 1955, №8, с.135–167.
36 Словарь нивхского языка. — СОКМ. Колл. № 6473, б/н.
37. Крейнович Е.А. Нивхгу. загадочные обитатели Амура и Сахалина. — Южно- Сахалинск, 2001. Книга издана СОКМ и Сахалинским книжным издательством при финансовой поддержке ОАО «Роснефть-Сахалинморнефтегаз». В частной беседе представитель этой компании отметил, что ее сотрудники стояли в очереди, чтобы прочитать вариант издания 1973 г., составивший основу переизданной книги, настолько увлекательным и интересным было для них это чтение. В Интернете ее можно прочитать: https://sites.google.com/site/nivkhlanguage/-fonetika-nivhskogo-azyka.
38. См. работы е.А.Крейновича: О пережитках группового брака у нивхов // Страны и народы Востока. М., 1973, вып. 15; Медвежий праздник у нивхов // Древняя Сибирь. Новосибирск, 1974, с.339–348; 1977, №74–75, p.195-208; О шмидтовском диалекте нивхского языка // Диахрония и типология языков. М., 1980, с.133-144; О культе медведя у нивов // Страны и народы Востока. М., 1984, вып. 24, с.244–283; Этнографические наблюдения у нивхов 1927–1928 гг. // Страны и народы Востока. М., 1987, вып. 25, с.107–123.
39. Ольдерогге Дмитрий Алексеевич (1903–1987) — российский африканист, этнограф, историк и лингвист, организатор музейного дела; член-корреспондент АН СССР (1960).
40. Виноградов Виктор Владимирович (1895–1969) — литературовед и лингвист, академик АН СССР, доктор филологических наук.
41. Аустерлиц Роберт (1923-1994) — американский лингвист румынского происхождения, с 1938 г. в США. Изучал уральские и алтайские языки в университете Хельсинки и язык нивхов острова Хоккайдо в Токийском университете. В 1955 г. получил докторскую степень в Департаменте уральских и алтайских языков в Колумбийском университете, затем вернулся в Японию для изучения языка нивхов, ороков и айну.
42. Хаттори Кен — японский лингвист, который проводил полевые исследования среди нивхов в южной части Сахалина в 1930-1940-х.
43. Якобсон Роман Осипович (1896-1982) — российский и американский лингвист, один из крупнейших лингвистов XX века.
44. Володин Александр Павлович (р.1936) — доктор филологических наук, профессор, главный научный сотрудник ИЛИ РАН.
45. Асиновский Александр Семенович (р.1951) — доктор филологических наук, профессор; директор центра повышения квалификации и переподготовки научно-педагогических кадров по филологии и лингвострановедению СПбГу.
46. Вахтин Николай Борисович (р.1950) — доктор филологических наук, профессор европейского университета в Санкт-Петербурге, главный научный сотрудник ИЛИ РАН.
47. Головко Евгений Васильевич (р.1954) — доктор филологических наук, член-корреспондент РАН, заместитель директора и заведующий Отделом языков народов России ИЛИ РАН.
48. Письмо Г.А.Разумниковой Т.П.Роон от 07.04.1989. — Личный архив Т.П.Роон.
49. См.: Роон Т.П. Личный архив Ю.А.Крейновича. указ. изд.